На переправе в другую жизнь

 

"Ибо тленному сему надлежит облечься в нетление, и смертному сему облечься в бессмертие".

1 Кор. 15,53

На Радоницу, в день особого поминовения усопших, жители города Покровска наблюдали чудесную, яркую радугу над городским кладбищем. Во все времена радуга олицетворяет небесную славу, встречу Неба с Землей, мост или границу между мирами, символ первого завета между людьми и Богом. В этот день многих людей посещает светлая грусть и тихая радость о победе жизни над смертью. Журналист и филолог Анастасия Сивоплясова рассказывает о своем опыте соприкосновения со смертью.

фото автора.

...Когда умирал отец, я не могла остановиться молиться. Аневризма мозга, инсульт, кровоизлияние - отец был в коме.

- Забирайте его домой, у него осталось несколько дней, - сказал мне заведующий отделением.

- Нет, мы останемся здесь, – уверенно ответила ухмыляющемуся доктору.

- Милочка, поймите… даже если Вы его повезете в Москву, в Германию, в Италию, в Америку – ему уже нигде не смогут помочь. Его мозг полностью затоплен кровью, в рабочем состоянии осталось только сердце. Забирайте! Не портите нам статистику.

- Нет, мы с папой будем здесь. У меня дома больная мать, она этого не переживет.

Врач перестал ухмыляться, махнул рукой и попросил выйти из кабинета.

Трое суток мы с сестрой не выпускали из рук Псалтири. Одну ночь сестра меня отпустила переночевать домой к маме. Утром, когда я возвращалась в больницу, в голове крутилась только одна мысль. «Только бы успеть, только бы не опоздать». Когда я зашла в палату, мне было больно смотреть на измученную сестру, которая не рассчитала свои силы, решившись остаться ночью одной. У отца ночью несколько раз останавливалось сердце. Но через несколько мучительных секунд тишины, оно вновь начинало биться.

Мы сидели молча возле папы, держали его руки, гладили его медленно синеющие ноги, молились очень крепко, как могли, всем сердцем. Мы молились уже не о жизни... Никогда я не испытывала такого явного мистического и ужасающего своей мощью чувства присутствия борьбы за душу человека.

Нас определили в палату для умирающих. В ней было три койки. На одной лежал дедушка, а рядом с ним сидела его верная спутница жизни – бабушка. Его смерть была тихая. Он спокойно лежал, ровно дышал, а потом вздохнул и так спокойно выдохнул, как будто с облегчением….

- Прощай, - сказала бабушка и крепко обняла его.

Напротив - лежал мужчина после тяжелого инсульта. Он был в сознании. Он частично был парализован. И не мог говорить, только мычал. Он видел все это и горько плакал. Родственники рядом с ним никак не могли его успокоить.

Наступили такие часы, когда мы с сестрой уже не могли даже молиться. Мы ловили папино дыхание, считали удары сердца… тишина… и с новой силой оно начинало биться, как будто крепко цеплялось за эту жизнь. Отец не говорил. Врачи утверждали, что он нас не слышит, но мы видели, как у него катились слезы, когда мы говорили ему слова любви… Мы видели его борьбу, его страх, его боль. И мы молили Бога, чтобы Он облегчил его последние часы.

Сердце начинало биться все медленнее. Я выходила в коридор, плакала. Ко мне подошел один мужчина и сказал, пытаясь поддержать: «Ничего, ваш - быстро отмучается. Моя мать месяц мучительно умирала дома. Вот это был кошмар».

Последний удар наступил, мы с сестрой встали на колени. Мы молились.

И с этого дня я поняла, что без Бога не проживу ни секунды. 40 дней мучений. Сороковой день – выпал на 19 декабря – память святителя Николая. Это было большое утешение для нас. Моего отца звали Колей. После бессонных мучительных ночей на сороковую ночь он мне приснился в светлой больничной палате, улыбнулся и сказал: «Царствие мне Небесное».

Каждую родительскую субботу мы с сестрой просим Небесного Царствия рабу Божиему Николаю, нашим усопшим родственникам и близким. И эта мучительная память о последних днях родного человека не позволяет расслабиться, засуетиться в памятный день. Побывав зрителями на границах жизни и смерти невозможно со спокойной совестью пропустить панихидную службу, в которую совершается «вселенское», то есть всеобщее церковное поминовение усопших верных.

Зачем нужно молиться за ушедших в мир иной? В Церкви верят, что это наша главная и неоценимая помощь для них. Действительно, ведь умерший больше ни в чем земном не нуждается. Ни в гробе, ни в памятнике, ни в поминальном столе. Это традиции, которые больше нужны его родным и близким. А у души умершего есть лишь одна потребность - в постоянной молитве. Святитель Филарет, митрополит Московский, так сказал о молитве за усопших: «Если всепроницательная Премудрость Божия не возбраняет молиться за умерших, не значит ли это, что еще позволено бросить веревку, хотя не всегда достаточно надежную, но иногда, а может быть и часто, спасительную для душ, отпавших от берега временной жизни, но не достигших вечного пристанища? Спасительную для тех душ, которые колеблются над бездной между телесной смертью и последним судом Христовым, то поднимаясь верой, то погружаясь делами, недостойными ее, то возвышаясь благодатью, то низводясь останками поврежденной природы, то возносясь Божественным желанием, то запутываясь в грубой, еще не совсем совлеченной одежде земных помышлений…»

Важно среди суеты и дел найти время, чтобы прийти в храм и помолиться за ушедших в мир иной. За тех, кто не сумел, не успел покаяться при этой жизни. Пока они были здесь, их молитва была слышна у Господа. Их покаяние принималось до того момента, как они преставились ко Христу. Теперь время нашей молитвы за них, ради них. Молитва во прощение согрешений нераскаянных. С любовью и болью помолиться об усопших – это то единственное, что им необходимо, то, чем теперь мы им можем помочь и протянуть тоненькую ниточку связи с любимыми. И прочувствовать всем сердцем, что смерти - нет.

Назад

29-03-2017 фотографии с архиерейской службы - Стояние Мари Египетской. Четверток великого канона

 

Назад

17-03-2017 Епископ Пахомий. Литургия Преждеосвященных Даров в храме Покрова Пресвятой Богородицы

 

Назад

Иерейская проза как литературное явление

 

Размышление ко Дню православной книги

Сергий Сивоплясов

Если в современном литературоведении «духовную прозу» принято рассматривать как отдельное литературное направление, то с «иерейской прозой» все гораздо сложнее. В монографии «Поэтика православной прозы XXI века» дается лаконичное определение: «Духовная проза – это пласт художественных произведений религиозно-церковной тематики, авторами которых являются как православные священнослужители, так и верующие светские писатели. В качестве синонима может употребляться термин православная проза, более конкретно подчеркивающий конфессиональную принадлежность ее создателей». Типология духовной прозы выстроена «на основе принципов организации художественного пространства». Это связано, по убеждению авторов, «с тем, что православная литература стремится изобразить взаимодействие двух миров: светского и церковного, при этом основное внимание уделяется более подробному изложению одного из них». В системе персонажей выделяются «эволюционирующий персонаж», «персонаж-помощник», «персонаж-искуситель», «персонаж-иллюстратор», образ праведника, юродивого, в повествовании – мотив чуда, подчеркивается «миссионерский характер» прозы в целом.

Что касается «иерейской прозы», то четкого определения пока сформулировано не было, но современным критиком, редактором раздела «Культура» православного журнала «Фома» Виталием Капланом остро поставлен вопрос: «Станет ли иерейская проза литературным явлением?» В своей статье В. Каплан ставит следующие вопросы: что такое иерейская проза? Требует ли она особого отношения? И что общего в литературных произведениях священников?

Попробуем вслед за критиком ответить на эти вопросы в данной главе.

Среди русского духовенства есть много талантливых и творческих людей, которые радуют своих читателей не только публицистическими статьями, письмами, наставлениями, но и художественной прозой. По мнению Червоненко С., «истоки данного направления сформировались в ХIХ веке, когда в потоке светской литературы выделилось духовное направление, подробно разработанное в современном литературоведении А.В. Моториным. «<…>Русские писатели и читатели видели в художественной, “изящной” словесности не столько развлечение, сколько учение о смысле жизни, выражение и действие определенного миропонимания<…>» – пишет исследователь. Современные прозаики-священники понимают духовную суть слова и тот факт, что «<…>с помощью слов отрицать существование духа и души нелепо<…>». Такое обоснование приводит к осмыслению понятий «творческого “направления” и “слога”». «Оставаясь в традиции религиозно-духовного наставничества», художники подводят к главной цели – пониманию «духовного водительства в мире». Отступление от этого призвания «равнозначно отступлению от судьбы и веры», – отмечает в своей работе о деревенской прозе Н.В. Ковтун, размышляя о творчестве В.Г. Распутина. Русский писатель видит будущее нации в «обретении потерянного духа», «религиозном единении». С особенной остротой это понимают писатели, имеющие священный сан».

Романы, рассказы, повести священников выходят в православных книжных издательствах: «Сретенский монастырь», «Сибирская Благозвонница», «Благо», «Родное пепелище», «Никея», «Артос-Медиа. Материалы о жизненном и творческом пути священников-прозаиков можно найти на сайтах интернета. Во многих периодических изданиях публикуются рассказы священнослужителей: в журнале «Родная Ладога» иерея Ярослава Шипова, в журнале «София. Премудрость Божия» протоиерея Николая Агафонова, в журналах «Москва», «Наш современник», «Вертикаль», «Слово», «Роман-газета», «Дальний восток», альманах «Родное пепелище»; в газетах «День литературы», «Литературная газета»; в журнале «Фома».

Так, мы видим, что священническая проза занимает значительную долю всей издающейся православной художественной литературы. Можно говорить о том, что творчество духовенства становится известно и в светской среде. О чем говорят многочисленные награды, которые завоевали книги священников: в 2005 году протоиерей Николай Агафонов получает Всероссийскую литературную премию “Хрустальная роза Виктора Розова”; книга архимандрита Тихона Шевкунова «Несвятые святые» в 2012 году вошла в список финалистов литературной премии «Большая книга» и победила в читательском голосовании, на III Славянском литературном форуме «Золотой витязь» за нее присужден автору «Золотой диплом» (1-ое место). В 2012 года книга удостоена премии «Книга года» в номинации «Проза года». Обладателем «Серебряного диплома» стал протоиерей Владимир Чугунов за книгу «Плач Адама». Многие писатели-священники являются членами Союза писателей России.

Мы склоняемся к тому, чтобы такую прозу вполне можно считать знаковым явлением в современной литературе.

Само название этого явления «иерейская проза» неизбежно вызывает аналогию с так называемой лейтенантской прозой. Как, например «лейтенантская проза» входит в состав «военной прозы», так и «иерейская проза» входит в состав «духовной прозы». Виталий Каплан в своей статье вполне справедливо указывает на мнение большинства людей, имеющее профессиональное отношение к литературе: ««Почему бы тогда не говорить о медицинской прозе, учительской или милицейской?» Они убеждены: талантливые писатели (как и бездарные) могут работать кем угодно - хоть пекарями, хоть аптекарями, поэтому и выделять творчество представителей некой профессии в отдельное литературное направление, и тем более считать его литературным явлением ни в коем случае нельзя. Произведения писателей-священников, говорят они, надо рассматривать только в общелитературном контексте и оценивать по общелитературным критериям, поскольку священный сан не дает никаких преференций в литературном труде».

Согласимся с тем, что отсутствие художественности, бездарность не может быть оправдана ни священным саном, ни высоким постом или званием автора. Но относить творчество того или иного автора к какому-то литературному направлению совершенно не обозначает, что у них у всех одинаковый уровень мастерства. «Лейтенантская проза не потому стала литературным явлением, что все ее авторы сказали новое слово в изящной словесности - разными они были, кто более, кто менее талантлив, но потому, что общим для них оказался новый на тот момент подход к изображению войны в советской литературе. Не масштабные полотна, не деяния великих полководцев - а взгляд из окопа, кровь, грязь, неоднозначность человеческих поступков, тонкая грань между подвигом и предательством. И то же можно сказать о прозе «деревенщиков» - при всем различии в манере письма их объединял предмет рассмотрения. Не «как сказано», а «о чем сказано» и «зачем сказано».

«Также есть общее и в прозе священников: это не жанровые особенности, а прежде всего, подход к герою. «Да, они очень по-разному пишут, и в плане художественного инструментария, и в жанровом отношении (чаще - реализм, реже сказка и фантастика), но фокус их внимания сосредоточен примерно на одном и том же - на современном человеке в его отношениях с Богом. Причем внешней церковной атрибутики в этих произведениях может и не быть. Как правило, речь в них идет о жизни в провинции – в деревнях или маленьких городах, о простых людях со сложными судьбами. Это неслучайно – ведь авторы-священники (большинство из которых служат в провинции) обладают огромным опытом личностного общения, прекрасно знают жизнь современной русской деревни. К слову сказать, наша светская литература последнее время не слишком интересуется таким «заурядным» героем, если же интересуется, то как Базаров лягушкой. А вот для «иерейской прозы» характерно стремление высветлить в душе героя доброе начало, которое связывает его с Богом. Потому-то даже чисто светский сюжет здесь все равно подается в духовной перспективе».

Священники – люди с огромным жизненным опытом, причем это не только опыт исповеди, но и опыт тех обстоятельств, в которых священник оказался в силу своего долга. Ведь порой служителю алтаря приходится сталкиваться с большими трудностями. В своей прозе они отражают этот опыт общения с людьми, опыт преодоления трудностей. Все это сказывается на том, как автор видит своих героев. И это отношение к героям во многом диктуется не просто верой, а их профессиональным выбором, то есть священническим служением. Так, по мнению, Виталия Каплана, это прежде всего «трезвое» отношение: священник видит в своих героях и плохое, и хорошее. Священник понимает, что плохое неизбежно, грехи есть у любого человека, что даже святые при жизни не во всем были идеальны, но тем не мене священник понимает и другое, что никакой грех не может полностью перечеркнуть человеческую душу, что у человека есть всегда шанс спастись. И этот шанс возникает не один раз в жизни, он существует постоянно, пока человек жив. Поэтому для священников характерно человеколюбие, которое распространяется и на героев произведений. Никогда священник не использует какого-то персонажа, даже эпизодического, чтобы его устами озвучить какую-то идею, или показать на нем что-нибудь хорошее или плохое – герой всегда будет неодномерен, к нему всегда будет самостоятельный интерес, обусловленный развитием сюжета.

При этом произведение может быть написано по-разному, не всегда хорошо стилистически, иногда – на переходном уровне между любительской литературой и профессиональной. Иногда это бывает очень профессиональной прозой. Иногда на стыке художественной прозы и мемуаристки. Порой некоторые произведения священников можно отнести к жанру исповеди. Как, например, книги воспоминаний протоиерея Артемия Владимирова («С высоты птичьего полета», «Мой университет», «Учительство»). Иногда это чистый вымысел, с большим чувством юмора, как у отца Николая Агафонова, отца Тихона Шевкунова. Иногда бывает очень жестко, как отца Александра Шантаева, особенно когда он пишет о трагических событиях, но тем не менее, общее одно – это вера в человека. Но не человека самого по себе, а в человека, который прибегает к помощи Божией.

Объяснить это можно тем, что «иерейская проза» – это не более чем продолжение священнического служения, пастырства, только вместо прямого высказывания используется художественное. Кстати, иногда пишущие священники именно так и считают. По мнению священника Ярослава Шипова, который еще до принятия сана был довольно известным писателем, «прозаические сочинения священнослужителей являются чаще всего не столько художеством, не столько произведениями искусства, сколько особой формой проповедничества».

Мы являемся свидетелями своеобразного культурного феномена, когда священник-автор начинает испытывать творческую потребность – писать, при этом делает это с большой ответственностью, так как служение Богу – это «стержень» его жизни. И свое творчество священник воспринимает в контексте своего главного служения. «Не думать о том, как отзовется его слово, пишущий священник не может. «Пожалуй, главное, когда написанное тобой, как камертон, отзывается в сердцах незнакомых тебе людей. И очень хочется, чтобы звучание этого камертона приближало человека к Богу», - говорит протоиерей Владимир Гофман, автор нескольких сборников прозы и поэзии».

Согласимся с тем, что подвиги священства и писательства не взаимоисключающие, а дополняющие друг друга. И то, что этот феномен вызывает интерес светских критиков, современных исследователей, пишутся докторские и кандидатские диссертации, в научных журналах выходят статьи, затрагивающие эту тему – всё это неоспоримо доказывает, что «иерейская проза» справедливо считается современным сформировавшимся литературным явлением. При этом «творчество священников актуализирует действенное постижение «высшего смысла человеческого существования, онтологического статуса личности», мобилизует читателя на духовные искания, что было характерно для русской классической литературы. Жанр христианских рассказов, без сомнения, имеет нравственную и художественную ценность. Этот пласт литературы помогает ориентироваться в современном обществе, с его «новой культурой», апофеозом плотских желаний, направляет на путь к жизни, основанной на евангельских идеалах». Ведь, по мнению протоиерея Артемия Владимирова «современный человек ждет именно живого, человеческого слова о правде и любви, страстях и покаянии, выборе жизненного пути и крестоношении».

Назад

Милая, не делай этого!

 

Прихожанка Покровского храма журналист Анна Иванова написала статью на тему абортов для нашего сайта, основанную на личном соприкосновении с этой темой.

Пока все неравнодушные спорят по вопросу запрета абортов, вспомнилась мне одна история. Я лежала на сохранении в городской больнице. Из-за постоянного страха потерять малыша, множества историй-страшилок, которые рассказывали соседки по палате, мне казалось, что я не смогу выносить своего кроху до конца. Было страшно всё: лежать, думать, ходить, говорить с врачами, так как они ничего хорошего не обещали. Было страшно пить лекарства, потому что было неизвестно, как они повлияют на развитие плода. Но самое страшное было то, что в одну палату клали тех, кто сохранял беременность, тех, кто потерял малыша и тех, кто, делал аборт. Две койки для женщин, решившихся на убийство, к вечеру всегда были свободны. А на следующий день приходили ещё две новые женщины, и на другой день поток несчастных не прекращался.

Мы на них смотрели с осуждением. Одна из нас, самая смелая, всегда задавала тем женщинам вопрос: «Зачем ты это делаешь?» А девушки отвечали почти всегда одно и тоже: у меня уже есть один, или два, или три… зачем плодить нищету? Некоторые отворачивались к стенке и не вступали в разговор. А когда две санитарки, матерясь, небрежно скидывали с носилок ещё находящуюся под наркозом женщину, начиналось самое страшное и неприятное. Девушки после аборта начинали отходить от наркоза, медленно приходить в себя. Кто-то стонал, кто-то плакал, кто-то говорил несвязный бред.

Однажды, когда мне совсем стало тошно находиться в этой палате, я лежала на кровати лицом к стене. Лежала и плакала, мне казалось, что это все так несправедливо: почему я оказалась в этих стенах, среди этих людей. Мне так хотелось оградить себя от всего плохого, злого, неудобного мне. Окружить себя прекрасным и думать только о хорошем. Но больничные стены и люди не давали мне сделать это. На рядом стоящую кровать скинули очередное тело женщины, находящейся под наркозом. Она постепенно начала приходить в себя и стала называть моё имя.

- Аня, Аня!
Я делала вид, что не слышу, подумала, что это ее бред. Но соседки по палате сказали:
- Аня, может, она тебя зовет?
- Аня, подойди ко мне, пожалуйста! – сказала та женщина. – Мне очень плохо.

Я подошла. Она взяла меня за руку и медленно, бессвязно начала свою исповедь. У нее, не останавливаясь, текли слезы, и она рассказала, что замужем, есть ещё двое детей, но муж настоял, чтобы она в этот раз сделала аборт. Она согласилась с ним, так как дети были ещё маленькие, и ей казалось, что у нее не хватит сил на третьего. Мы плакали вместе. Постепенно ее речь стала более связная, и я спросила её, почему она стала звать меня, откуда она знает моё имя. Несчастная женщина ответила мне: «Не знаю, я просто слышала, когда меня привезли в палату, кто-то назвал тебя по имени. Я запомнила - Аня. Как же это тяжело, и этот ужасный наркоз! Мне казалось, что если я с кем-нибудь сейчас не поговорю, то просто не выживу».

Заплаканную, измученную женщину выписали в этот же день. На следующее утро на ее кровать к нам подселили молодую девчонку. Она была ярко накрашена, всё время говорила по телефону и смеялась. Она говорила, что «дурное дело - нехитрое, будет время, ещё успеет нарожать спиногрызов». А напротив нее со стеклянными глазами сидела женщина, которая только что вернулась с УЗИ и узнала, что ее долгожданная беременность замерла. Всем было невыносимо больно смотреть на это. Мне было страшно, я начала молиться. В нашей палате скопилось столько боли и отчаяния, что от такого напряжения должен был случиться пожар или взрыв. Но ничего не случалось, и от этого было ещё тяжелее.

Мой первенец родился в срок на 4 кг, 19 января, прямо на Крещение. Радость материнства стирает из памяти неприятные воспоминания. Но один случай вернул меня к мучительным мыслям об абортах.
Когда я была беременна третьим малышом, пришла на плановый осмотр к своему врачу. Она мерила мне давление, делала свои пометки в обменной карте, как вдруг в кабинет врываются медсестра-акушерка, а за ней - какая-то очень взволнованная девушка.
Медсестра металась по кабинету и кричала:
- Как вы меня все достали, уходи, ищи себе другую помощницу в этом! – она бросила карточки на стол. – Не буду я тебе ничего подписывать. Уходи!
А девушка с мольбой заламывала руки, и говорила:
- Ну, миленькая, ну хорошенькая, ну подпиши! Уже поздно – все медсестры разошлись, они ведь до обеда, завтра - выходные… я не успеваю, у меня срок, понимаешь, срок большой! Потом меня не возьмут!
- Лучше бы никого не брали, из-за вас брать грех на душу! Мне ещё замуж выходить, самой детей рожать. Уволюсь с этой сумасшедшей работы!
- Подпиши ей, - сухо сказала врач.
Медсестра села за стол:
- Ну, давай свои документы! Где справка о беседе с психологом?
- Вот, держите, - просунула билетик девушка.
- А где дата?
- Да они там не ставят даты. Это вообще формальность, я и не говорила ни с кем. Просто дали этот квиточек и сказали, чтобы я шла в консультацию.
- Безобразие, - ответила медсестра.
Она нервно перебирала бумаги и вдруг обнаружила, что не хватает какой-то справки.
- А где направление?
- Как?! Его нет!? О, ужас, я его забыла дома. Я мигом! Я вернусь!
- Не надо, я тебе все подписала, беги.
- Спасибо! Спасибо! Держите! - Девушка просунула медсестре пакет с коробкой конфет, взяла бумаги и помчалась… убивать.
Всё это время я сидела, вжавшись в стул. У меня стучало в висках, мне хотелось вмешаться в их диалог, но какое-то ложное смирение и трусость мешали сделать это. Врач в этот момент куда-то вышла из кабинета.
- На, держи, - просунула мне тот пакет с конфетами медсестра, которая явно хотела от него побыстрее избавиться. Как будто он был вымазан кровью, - подкрепись перед родами. Много сил надо ведь.
Я взяла пакет, вскочила со стула и выбежала из кабинета. Я помчалась с лестницы вниз так быстро, насколько мне позволял мой девятимесячный живот – мне хотелось найти ту девушку, остановить. На карточке прочитала ее имя – Наташа. В голове прокручивала слова, которые мне хотелось ей сказать:
«Наташа, подожди, не делай этого! Все будет хорошо! Я тебе помогу. Если хочешь, мы с мужем возьмем себе твоего малыша. Только не убивай! Или мы поддержим, как сможем тебя материально, всем миром. Мир не без добрых людей! Только не убивай, пожалуйста!»
Но девушки уже нигде не было. Я пробежала круг вокруг женской консультации, села на лавочку и горько заплакала. В моих руках была коробка шоколадных конфет. До чего же они должны быть горькими! Я с брезгливостью выбросила их в мусорное ведро возле лавочки.

Если можно было бы запретить не аборты, а равнодушие и жестокость окружающих людей! Если бы каждую из тех, кто решился на этот страшный шаг, кто-нибудь обнял… взял бы за руку и сказал бы: «Милая, не бойся, все будет хорошо! Ты будешь счастлива! Только не делай этого! Я всем, чем смогу помогу тебе!»… то тогда, возможно, в нашей стране было бы больше звонкого детского смеха и по-настоящему счастливых женщин.

Назад

Храм Покрова Божьей Матери © Город Энгельс 2013
Templates Joomla 1.7 by Wordpress themes free